ГлавнаяРегистрацияВход Бильярд статьи Вторник, 12.12.2017, 09:28
  Статьи о бильярде Приветствую Вас Гость | RSS


ШКОЛА ПОКЕРА
Бесплатно на счёт $150

 
 
Русский бильярд » Статьи » Литературный бильярд



Про бильярд, любовь, низкие страсти и высокое искусство. Повесть часть1
Любовный напиток (Игнатич).
 
Был в моей молодости, как раз той, откуда лучше всего беречь еще немаранную честь, такой загиб. Я вылетел из строительного института – и, не долетя до вокального факультета ГИТИСа, который потом успешно кончил, занялся таким левым делом: чинить и перетягивать бильярдные столы.

А вышло все просто. Не отсачковав и полгода по профилю, прельстившему меня больше всего ничтожным входным конкурсом, я понял, что для меня это – “типичное не то”. А то – сидело в том, что я с детства бренчал на гитаре, а главное был одержим манией, как выразился как-то оборвавший мой фигурный свист на улице после одиннадцати милиционер, “издавать звуки”. То бишь именно свистеть, петь – не вовсю, так вполсилы – и где ни попадя: в ванной, на уроке, в транспорте, даже под горячей рукой матери, за это еще добавлявшей мне всегда на бис...

Кстати теперь, отпев уже порядком на профессиональной сцене, я ловлю себя на том, что разучился напрочь этой смешной страсти. Да и у нас в театре не припомню случая, чтобы кто-то вдруг распелся без нужды, зазря – хотя мы пользуемся исправным спросом и у нас, и, что важней, в проклятом зарубежье. Говорю так, потому что этот тароватый зарубеж, главный канал обогащения, и впрямь пророс для нас в какое-то проклятье. Все страсти только и кипят вокруг; мы, стыдно сказать, больше сведущи в текущем спросе миланской барахолки, чем в достижениях того же, недоступного нашим тощим портмоне, Ла Скала. Да что Ла Скала! Я порой дивлюсь, как еще ухитряемся достигать чего-то сами, когда в башке один канальский интерес, а в пузе, чтобы не потратить лишней лиры, цента, хроническая сухомятка – из-за чего уже у половины труппы язва...

Ну а тогда я пел взахлеб, но, как ни странно, и не чаял, что эта несостоятельная даже против одного милиционера страсть может служить профессией. И потому, имея еще какой-то вкус к мастеровитости в руках, и записался опрометчиво в строители. Но ложный выбор уже в первый день знакомства новобранцев в институте был подсечен судьбой того, что один переросток с курса затащил меня в тогдашнюю бильярдную тогдашнего парка Горького, где я живо продул ему всю свою наличность, а затем залип сперва на все послеурочные – а там и урочные часы.

Снаружи это был длинный, грязно-зеленого окраса ангар без окон – так и хочется сказать: и без дверей, поскольку вход туда был прост, но выход труден. Внутри стояли три ряда разбитых злостной денежной игрой столов, овеянных табачным дымом и людской разноголосицей, переходящей временами в разрывную брань. Зубасто клацали шары, один из которых мог вылететь, как из пращи, из перегретой перебранки и пролететь от стенки до стенки – только гляди! И это место на блатном языке называлось Академией.

Блатной язык вообще остер, зауженный, как сам сугубый мир его носителей, донельзя – особенно ж до тех явлений и издержек естества, перед которыми стыдливо тупится дар общепроезжей речи, тут самая его обочина! Мог сочинить такое прозвище – кликуху – что не оттереть песком, только, по шаткой этике беспутья, выкупать. И впрямь все эти крысы, устрицы, задроченные, холодильники, вампиры, партизаны, – тамошние аферисты и жучки, с которыми я постепенно перезнался, казались до того влитыми в слово, словно не только оно подбиралось под типаж, но и тот уже остаток жизни встречно дорабатывал на подтвержденье образа.

Можно было незнающего с улицы послать за тем же старцем Партизаном – и он легко б нашел потертого на мелколесье трехрублевых игр папашу с двурушной, искоса, оглядкой жертвы и разбойника одновременно, рыщущего в поиске легких партнеров –фраеров – своей особой, партизанской сапой. Или его ж ровесник Пионер – шибздик с треугольным алым носом, снабжавшим его облик глупостью какого-то неовзрослевшего младенца. Перед ним всяк мнил себя чертом и думал, что такого проглотить легко – его заманка под захожих простофиль.

Про Пионера существовала легенда, каких вообще по Академии ходило множество. Шел еще встарь пионеротряд на какой-то слет или макулатурный сбор, под барабан и дудку. Один малец, не утерпев, свернул пописать – да так и застрял здесь до седых волос со своей кликухой и всегда готовым, чуть не в лапу дело, недержаньем пузыря. Конечно, в этом мифотворчестве, идущем от жульнической тяги прятаться, как от улики, от своего лица, было решительно не расплести, что ложь, что выдумка. Но каков сам оракул языка, прозревший еще Бог весть когда, что явятся и минут культы, оттепели, съезды и разъезды – и только жизнь спустя фактурный шнобель игрока достигнет выдающегося сходства с пионерским галстуком!

И саркастическое имя Академии, с пояснительной добавкой для невеж: “чего?” – “наук!” – этот притон светил и темнил лихой игры носил не зря. Водились там игроки – “исполнители” – такой руки, что не будь их искусство в криминале, могли б дойти до самых высших мировых признаний. Но вынуждены были гробить и коверкать руку нарочитым, для кривых побед, занижением личной планки в своем замкнутом кругу – только, увы, и способном оценить их по достоинству.

Первой, единственной и неповторимой звездой круга был Ашот, симпатичный чернявый толстячок с горячей кровью своих диких и давно забытых гор. Единственный уже тем, что восхищение блатных его игрой присвоило ему, как исключительную честь, право носить взамен кликухи собственное имя. Он даже мало с кем играл обеими руками и кием, поскольку мало кто мог так тягаться с ним на любых, самых громадных форах. Чаще одной, тычом; или двумя – но каким-нибудь левым предметом типа ручки швабры или одолженной у старика-мазильщика клюки.

Но если стравливался по-крупному с Генкой Крысой, первым жадиной и аферюгой бильярдной, на “лобовой” форе – в противоположность “дармовой”, когда успех еще до игры предрешен в ту или иную сторону – ради такого зрелища, не уступавшего красотой и риском цирковому, бросала свою пионерщину и партизанщину и собиралась у центрального, самого лучшего стола вся Академия.

В первом ряду, на своих стульях, руки на клюках, подбородки сверху – эти самые мазильщики, кто не играют сами, только держат ставки – “мазы” – в тотализаторе на победителя. Самый ушлый, состарившийся в бильярдных люд, почти безошибочный в прогнозах – хотя и нередко за счет левого сговора с играющими. За их спинами – мажущие, то есть ставящие эти «мазы»; шире – просто бескорыстные болельщики...

Большинство, конечно, болеет за Ашота. Тонкогубый очкарик Крыса играет без эмоций, пронзая, как герметичная крылатая боемашина фронт ненастья, привычную для него ненависть толпы. Ее поносные карканья под руку – ему как дождевой горох в броню; он видит только цель, которую разорвет, если угодит, и сам протяжный удар его кия похож на спуск гашетки.

Ашот, который и поносит его громче всех – обратная картина. В нем бездна темперамента и пластики, позволяющей ему, не глядя на брюшко, доставать с обеих рук, без помощи специального удлинителя – “машинки” – такие шары, что не с руки даже длиннейшему на голову Крысе. Страсти, в зависимости от удачи, скачут в нем по всей шкале: от детского, неведомого скаредной и скрытной массе, победоносного восторга – до лютой, искажающей весь его облик, ярости. Которой Крыса и добивался нарочно до игры – заведомо неправым торгом за надбавку к форе, имея в подлом виду если не слупить ее, так высадить из равновесия партнера – что и налицо.

Их поединок – символический. Непопулярный даже среди местной контры Крыса, конечно, ас холодного расчета. И бомбит, умея угадать в противнике малейшую слабину, всю Академию – за исключением Ашота. Ашот, напротив, как всякий великий мастер – чуть всегда профан, творит игру самозабвенно, не работает по-генкиному прижимисто над шаром, а то и дело рискует, “бросается” на самый сумасшедший шанс, предпочитая стратегическим шаблонам живую нитку вдохновения. Которая, кажется, за пять-шесть часов, сколько обычно длится поединок из десятка партий, должна лопнуть от перенапряжения. Но именно на пятом-шестом часу Ашот и давит Крысу. Фантастически, невероятно, серией немыслимых, исходно обреченных на провал – или легенду – подач, – и совершается легенда!

Но алгебраичный Генка, при всей своей крысиной сметке, лезет опять и опять упрямой яичницей на Божий дар, видя в нем своими застекленными белками только слепой и, значит, победимый силой низкого расчета случай. И хоть успех по партиям у них раскладывался попеременно, по редкой и сплошь в мире справедливости в конечном плюсе был всегда Ашот.

Хотя он-то как раз меньше всего сражался ради денег, принимавших при расчете в его пухлых, заводных ручках вид каких-то не суть важных фишек в самоценной для него игре. Крупный куш, необходимый ему для наступления азарта, вообще, как учила практика, не самый верный. “Курочка клюет по зернышку!” – любил приговаривать Устрица, академик не кушевой, но “хлебной”, дармовой желательно, игры, умевший как никто сводиться с лопухами. И пока Ашот, захватывая общий дух, балансировал своим отчаянным кушем по центру зала – Устрица в сторонке, на дрянном столе, ковал свою не видную, по зернышку тогдашнего червонца или четвертака, но однозначную всегда победу. Это отнюдь не значило, что жадность его была умеренной; она у всех там была неумеренной. Просто он, что называется, “боялся куша”. Его цепкие створки, обсасывавшие жертву до исчезновения всяких признаков мясца, способны были действовать на уровне не свыше, скажем, полусотенной. Над пропастью ж за сто и круче внутренний мускул, заменявший сразу совесть, честь и душу, парализовался и самого его делал дармовым.

Ашот горел как раз в обратном плане. Мог в многочасовом виртуозном бою взять кучу денег – и тут же, у стола, продуть их какому-нибудь недоделку в глупую “железку” – игра наподобие “очка”, в угадку номеров дензнаков. За что все окружающие мелочные хищники презрительно звали его за глаза бараном и животным. Но они же ловко убирали его на окаянный номер – когда Ашот, не способный долго существовать, как рыба без воды, вне игры, западал, за отсутствием стоящей, на бесценок, где его мускул сдавал начисто. И тогда расклевывали его, на сумасшедшей форе, разумеется, по зернышку.

Я сам был свидетелем такого исторического случая, когда Ашот, дурачась с кем-то, чтобы развести грошовую тоску, примазал тысячью против рубля на верный шар – и проиграл! Нет, не промазал; старый шар разлетелся вдребезги от страшного клопштосса, и только меньшая часть дребезгов влетела в лузу – не считается! Но при всем нелицемерном сквернословии, сотрясшем тотчас своды, как-то чувствовалось, что его величию – или тщеславию, как угодно – дороже было отдать эту историческую тысячу, чем получить тот плевый рубль.

Роль пропасти играл в Академии Мишка Чума, отъемщик. В кругу людей, чье ремесло – обман, не стесненный изнутри никоим образом, бывает, выиграть – только полдела, надо еще выигрыш получить. С иными для избежания таких проблем играли сразу – деньги в лузу. Но это не всегда с руки, и большинство, хоть с приговоркой: “Как в азовском банке: не пропадет – и хрен получишь!” – пользовалось цивилизованным кредитом. И когда наступала “азовская” ситуация, не помогало включение “счетчика” – звали отъемщика, кто за часть искомой суммы выбивал ее, буквально, из худого должника.

Я этого бойца за принудительную добросовестность, заметного своей пружинистой, чуть обезьяньей грацией и слегка разболтанными, удлиненными услужливо руками, никогда не видел в действии. Только слышал, как он, вечно свободный от своих эпизодических трудов, отвечал по телефону в Академии: “Кто это? Это я, Мишка Чума. Кого, Вампира? Вампир, тебя Задроченный!” Но те, кто видели, говорили, что кулак у Чумы молниеносный. И хоть знал наверняка один единственный удар – в рог – это был такой верняк, что не годились никакие ни боксеры, ни дзюдоисты, – тоже свой гений и легенда Академии.

Еще болтали, что у него в мышце был какой-то особый дар доходчивости, заставлявший платить по его векселям и неимущих тоже. Но тут как раз большой загадки не было. Несостоятельность имела на выбор два пути. Либо запрячься на время в унизительную для аса, на виду всей Академии, чистку фраеров, наверстывая должное “по зернышку”. Либо одним махом взять, что называлось, табачный ларек: угроза неба в клетку считалась все же предпочтительней беспросветной “чахотки” от Чумы. Но такие вещи там случались крайне редко. Обычно ж игроки играли с игроками, никаких ларьков не грабили, а между тем лихие суммы в кровеносной, а лучше сказать кровососной системе Академии циркулировали. Но откуда?

Со временем я уличил и эту, скрытую за нарочитым внешним хаосом, механику. В самом низшем, капиллярно разветвленном основании системы трудились мелкие букахи типа Партизана с Пионером. Которые по-старательски упорно пропускали сквозь свои веками отработанные сита необогащенную породу фраеров – ведущее податное сословие, исток наживы. Главной задачей было здесь не дать “соскочить” фраеру после проигрыша первой трешки, изображая заведомый отъем капризом переметчивого случая.

Успехом пользовалась при этом например инсценировка с “идущим в долю”. Когда во фраере уже готова иссякнуть вера в его фраерское счастье, кто-то из вечно трущихся у столов жучков подкатывает с честной рожей знатока – и “поет” олуху о явных преимуществах его дурной игры. Которая если пока не побеждает – только чудом, победит вот-вот. И чтобы добить сомнение, просит – верная корысть! – принять в долю, то есть включить в ставку и его деньги – и сует их.

Фраер на то и фраер, что неизлечимо болен самомнением и хочет даром оторвать то, что даже в самой левой сфере – только достояние неизбежного искусства. И при участии долиста “замазывается” еще прочней. Тем паче теперь вместе с его деньгами летят и чужие, перед которыми он чувствует какую-то моральную ответственность, вздобряемую щедрой похвальбой – переходящей затем в угрозы с требованием отыгрываться до конца, то есть до полного опустошения кармана.

После чего бедняге только остается смятенно драпать от стола с фальшивыми проклятьями долиста в спину. Поскольку тому все убытки тотчас возвращаются, плюс еще часть, обычно половина, выигрыша исполнителя – к которому он на самом деле и шел в долю.

От пчелиной партизанщины, ссасывавшей по капле в горстку с неумех, выигрыш шел в проигрыш пиратам более высокого пошиба. Хотя рационально это даже трудно объяснить. С фраером ясно: он уж так создан, чтобы жрать дурной крючок, только оплюй жальце посмачней и погуще. Но сами крючкотворы, твари низкие и ушлые – что их тащило к состязанию ввысь? Ведь есть незыблемый закон: в целом выигрывает всегда дающий фору. И все ж какое-то неумолимое стремление к афере несло поднасосавшуюся мелочь на крупняк, на те же в точности, что наживляли сами, жала и крючки. Разве наживка тут была иного сорта и мастерства симуляции: лютое похмелье, припадок ишемической болезни, перелом руки в натуральном гипсе – который мог невзначай и расколоться при расчете...

Я слышал например такую быль про одного известного в Академии гастролера. Фартовый южный городишко, и есть наводка, что король местной академии (с маленькой буквы, только центральная, при парке Горького – с большой), игрок устричной породы, в крупном выигрыше. Поскольку слава в этом деле прямо противопоказана его успеху, а гастролер замаран ей кругом, нет шанса свестись с тем крохобором никаким обычным (хромота, гипс, приступ падучей) образом.

Тогда гость прикупает на толчке у местного базара старый треух, лепит бороду, берет оптом сумку помидоров – и раскладывается со всем этим маскарадом за прилавком. Стоит, пока поблизости не возникает кто-то из местных бильярдистов, вступает под каким-то поводом с ним в разговор и исподволь наводит речь на игру. Кичливо хвастает, что раньше в доме железнодорожников всех на бильярде драл и сейчас любого задерет. Не веришь? – дай только доторговать, а денег у него тогда будет много!

Конечно, получает приглашение, десять раз по бестолочи переспрашивает дорогу, которую нашел бы и вслепую, задом, ночью – и на другой день, естественно, ее находит. Машет своим треухом базарному знакомцу; видно, что уже под мухой: продал все помидоры, вот еще купил бабе племенного петуха! Достает из кошелки птицу, та удирает, вся академия кии бросает, ее ловит; а тот король против такого дармового идиота устоять не может – и очищает уже стол.

Но гость: нет! Я пока за знакомство всех не угощу, играть не буду! Распотрошает узелок с деньгами – а там их ком! Отначивает что надо и шлет местного метеора в магазин. «Только я казенного не пью, у меня своя, шестьдесят градусов, особая, – вытаскивает из-за пазухи пузырек с какой-то мутной жижей, просто подмутненная крыжовником вода, – кто хочет?» Разумеется, никто. Тогда сам отбулькивает хорошо, рыгает, крякает: ну, я готов! – и берет кий не с того конца. А через пару часов готов, весь в ошарашенном поту, и местный лидер. И гость в сопровождении двух откуда ни взявшихся лобастых корешей покидает академию, даруя ей на память о своем спектакле племенного петуха.

Со средних жил денежная масса транспортировалась в аорту высшей лиги, всего несколько человек, получавших с Ашота минимальную, чисто академическую фору. И свыше – только сам чернявый бог игры Ашот, который не пил, не увлекался “волынкой” – все касательное женской части, был в вечной форме и должен был бы, логикой системы, стать ее конечным Крезом и Рокфеллером. Но его гений, не корыстный в сути, страдал, как сердце, приводной очаг, сквозным пороком. И от него через “железку”, карты все, поднятое ввысь, за вычетом каких-то отложений в чулок на черный день и трат на день насущный, спускалось назад для дальнейшей циркуляции.

Но замкнутые системы долго не живут: слишком накопительны для собственных же ядов. И здесь вся эта круговая нечисть даром не прошла, ударила вовнутрь, в свое же рыцарское сердце и, поразив его, решила участь Академии. Так во всяком случае хочется мне считать, пусть для других она закрылась позже директивой Моссовета. Уже несправедливо и несистемно было то, что самый большой денежный отток уходил, и без возврата, в гнилой желудочек мазильщиков, фальшивых трясунов, которые не утруждались, не играли сами – даже в низкопошибной роли партизанов и их налапников, даже в чрезвычайной роли Чумы. А держали банк на левой мазе, ссужали игроков под грабительский процент и, был трепет еще, подстукивали по совместительству.

От руки одного из них, бывшего днепропетровского маркера Лазика, и пал Ашот: пропасть заурядной людской подлости оказалась для него коварней той, игроцкой, над которой он был непобедим. Лазик прознал, что Ашот, снимавший где-то угол при фиктивном браке, вступил по-тогдашнему, за взятку, в жилкооператив. И уломал, за льстивую монету, снести от него башли тоже. Шайку торговцев человеческим жильем накрыли, вышли на Ашота, но он не раскололся. Тогда дошли до Лазика, наперли тем, что доносчик по закону освобождается от наказания, Лазик заложил Ашота, и тому вкатили полный срок.

Лазик на время скрылся; вся Академия сплотилась редкой для нее солидарностью негодования; ходил упорный слух, что Лазик сам себе подписал приговор, считали дни до исполнения – да так и сбились в счете... Потом эдаким бочком, мразью вполз образно Лазик, кто-то что-то ему сказал, или хотел сказать; вспомнили, с прикидкой по стукачеству, что сам бесстрашный против боксеров и дзюдоистов Чума никогда не принимал заказов на мазильщиков – так все и сглохло, и пошло старым путем. Игроки играли с игроками, Пионер с Партизаном ловили и чесали фраеров, налапники шли в долю... Я, по-мальчишески и издаля влюбленный тогда в Ашота, которому все что-то от души хотел сказать, но не имел в запасе таких слов, – был разочарован самым горьким образом.

Уроки Академии, которые я прежде впитывал с жадностью, находя в них какой-то дерзкий концентрат, символику всей жизни, без Ашота сбросили всю свою прелесть, оскучнели. Он был их оправдательным лицом – осталась одна неприглядная изнанка. Бездельное торчанье у столов уже не окупалось зримым лакомством его игры, в которой я готов был без конца участвовать всей своей праздной страстью. Я уже знал все, что может Устрица, Крыса, Вампир; их чисто коммерческие битвы не несли в себе того захватывающего интереса, что, выходя за рамки вразумительной корысти, заряжал огульно в свою долю всех.

Я продолжал ходить в Академию – но уже больше по инерции, чтобы убить пустое, с окончательно заброшенной учебой, время; выиграть, если повезет, трешник-другой. Кием я уже несколько владел – но в записные игроки не лез. Не то чтобы из страха этой пропасти и всех низких штук, которые, как понимал, в любом искусстве неизбежны на пути к вершинам. Сами эти вершины, цели риска, которым если отдаваться, то сполна – академический пример учил, что всякое искусство не терпит, как любовный акт, полсилы – не увлекали меня с головой. Мне было интересно быть в том поле зрителем, героем – нет. А после общего предательства Ашота и зрителем быть интересно перестало. Вот тут-то я и сошелся с Пашкой – щуплым хануриком уже не первой морды лет, без кликухи и отчества.

Его специальность, единственная созидательная в лихоборском стане, состояла в настройке луз и латке зелена сукна на тех разбитых бильярдах. И к ней всякая побочная, вне Академии, халтура – в промежутках от халтуры основной. Если героический Ашот отсвоил себе право собственного имени своим слишком высоким, хоть и оборвавшимся трагически полетом – то Пашка, мелкий шкет, щенок до старости, вдобавок замаранный, по перевернутым понятиям среды, каким ни есть трудом, витал где-то еще ниже уровня кликухи – и чувствовал себя там превосходно.

В него словно самой природой была вбита какая-то заведомая заданность на вторую роль, из-за чего любой другой при нем именно не в свою, а в его отрицательную силу мгновенно становился первым. Он, как грамматический оборот, требовал страдательного залога, и все попытки иного, как ни бейся, вели только к напрасной ломке и насилию над его исходным естеством. Такой тип – по собственному, не лишенному своей любовной нотки выражению – “череп неправильный”.

Вот так, с какой-то бесшабашной безнадегой в жалком взоре, он попросил меня однажды, видно, вычуяв своим собачьим нюхом сходно неуверенную душу, подсобить маленько в его деле. И когда я со своего безделья не только ловко подсобил, но и не затребовал за это законной в жлобском мире мзды, сам с благодарностью слетал за “красненьким”. И, не успев даже порядком закосеть, предложил мне на всю оставшуюся жизнь сотрудничество впополаме. Что при его инструменте и клиентуре и моем полном незнании дела показалось мне просто грабительской против него аферой – но слишком выгодной, чтоб отказаться, для меня. Правда, потом я понял, что приглашая на роль второго, то есть для него автоматически “бугра”, такого небугрового и лишенного академической закваски пацана как я, он не прогадывал ничуть – даже напротив.

Хотя эта работа, с дополнительной возможностью наживы на сукне и прочем, и была тогда довольно прибыльной, Пашка ухитрялся оставаться самым нищим человеком в Академии. Метеор на своем промысле, уборщица тетя Катя на стакане и пустой посуде жили состоятельней и смотрели на него со своих, невесть каких кочковий свысока. Вся саблезубая наука заведения, в котором он был ветераном, не пошла ему впрок: не только не прибавила мозгов, но и слизала окончательно и те, что были, если были.

С самой работой еще куда ни шло: за четверть века наловчился кое-как тянуть сукно на одну и ту же стандартную фигуру. Хотя и тут, уж наловчась однажды, даже невпопад, тянул просчет из раза в раз с какой-то суеверной застращенностью шаблону. Где менять что-то для него было все равно что для сектанта-старовера посягать в Писании на жгучий перст Творца. Видно, от своих же учителей, ближайших лжепророков, он перенял, как неизбежный чин обряда, и тягу к жульничеству. Хотя и жулил, как и работал, тупо, без каких-то артистических затей, с тупой – “череп неправильный!” – покорностью разоблачению. Сопрет кусок сукна так, что и слепому видно, и ждет, пока накроют и у самого отнимут в начет вдвое против спертого. Но без этого уже не мог, как без обязательного радостного “красненького” после трудов: должна же быть и радость в жизни – как тогда любил кичиться сброд: “Имею право в своей стране!” Свою страну он понимал как непременно что-то стырить – и отрывал эту безрадостную радость как умел, хоть и в ущерб себе.

Но дальше, как дойдет до денежной расплаты, уже полный швах. И грянет чудо: какой-нибудь хозяин-барин разочтется с ним от души, нарочно даст, в опеку принципа, срубить тот будоражащий душонку кус – Пашка нарежется этим фатальным “красненьким” и тут же проиграет все дотла, еще и инструмент впридачу. Но чаще в каком-нибудь учреждении не составит сразу договор, или не так составит, или даже так, но рожа такова, что сама просит наказать – и ходит потом, клянчит:

– Че, эта, ребята делали, старались, надо заплатить...

– Без главного не можем. – А тот или та в отпуске, в отъезде, на сносях, не в духе просто.

– Так эта, делали ж, старались, ну...

– Ты что, дурак или родом так? Сказали же тебе по-русски! Пошел вон!

И он, по-русски, вон; и завтра – с той же песней, и послезавтра, и на сороковой день – пока наконец у тех не изойдет могильное терпение и ему не кинут, как псу, причитаемое в пасть. И он тогда, как именинник, радуется воровато – словно не свои чахоткой выкрутил, а чьи-то отнял лихо:

– Ты че, крутые тетки! Думал, все, с концами!

Идет – и пропивает.

И потому такой как я был для такого олуха как он просто находкой. За то, что я его стабилизировал хоть как-то, брал на себя тугую для его косноязычия бомбежку бухгалтерий и еще не лез в его дырявый без того карман, он был готов чуть не избавить меня вовсе от участия в трудах – но только не в “красненьком”. Но я, вопреки его собачьей тяге, честно старался строить наш союз наоборот.

И вот как-то спозаранку он, принципиально не способный мыслить впрок, разбил мой сладкий сон своим неизлечимым телефонным:

– Хто это?

– Я, Паша. Что стряслось?

– Тут эта, есть работка, можешь?

– Сейчас что ли?

– Ну. Ехать надо, за город. Мужик отличный, не обидит. Там и пожрать всегда, я был уже, за выходные сделаем.

– Вчера не мог сказать?

– Сам, эта, забыл. Череп неправильный!

– Скажи уж, квасил.

– Ну, маленько, че...

– Ладно, зубы дай почищу.

– Ты, эта, не чисти, ехай сразу в Академию. Он уже звонил, мужик крутой, не будет ждать.

– Без нас уедет? Кто хоть, назови.

– Игнатич!

Он это так сказал, как душу выпел! Что еще за дармоед? Не под кликухой, не под фамилией, а под отчеством – что-то новое! Ясно одно: раз частник, значит, жулик; значит, живые деньги – возможно даже, в натуральном выражении, в зависимости, где ворует. Допустим, ничего б, если б в одежде, думал я по дороге, не слишком по юношеской снисходительной статье заботясь, честно это или нет. Академия тогда еще служила и своеобразной выставкой последних мод, и Устрица как раз только что оторвал стильные импортные сапоги с металлическим рантом по мыску – бывшие и для меня предметом самых актуальных грез...

Но на условленном месте поджидал всего уезженный жигуль первой модели – жулье в таких не ездит. Или что-то совсем нестоящее – ну или уж такой налим, по самые усища в это дно урытый! В Академии, где собирались темные людишки отовсюду, тогда существовал этот парадокс: чем ни здоровше позитив в чулке, тем сам чулок с виду задрипанней. Жрет, жила, язвенной от уличительного страха кишкой копеечную кашку и ждет накрытия, чтобы спустить все на отмазку прокурорам – только дразня такой напраслиной желудок свежий и пустой...

Пашка уже торчал на заднем сиденье жигуля, подавая мне оттуда позывные знаки. Я влез к нему, передних было двое: один, за рулем – явная шестерка, пашкина чета; другой – сразу видно, сам пескарь с тяжелой, веской мордой, весь налитой и плотный, как початок, в новехонькой листве дорогостоящего, со стальным отливом пиджака. Он тут же жестом мощной лапы дал команду ехать и протянул лапу, глубоко вмяв спинку своего сиденья, мне:

– Игнатич.

Я сунул в нее осторожно свою руку, могучее пожатье как бы говорило: суйся сюда – и больше ни о чем на свете не тужи. Но я и так ни о чем больно не тужил.

– Студент, Пашка сказал, строитель? У меня был один прораб, прохвост, как пойдет мерить, туда – семь, обратно – восемь, – а метр один! Поди такой же двоечник?

Но я с несолидностью мальца сразу разбил иллюзию, сказав, что больше не студент и не строитель.

– Вольный художник, значит? Ясно, бич!

– Ты че, Игнатич, – Пашка при всем своем подобострастии не знал слова “вы”, – он поет как, знаешь! Прямо артист!

– Петь – это вы все артисты! Ну и какую арию ты можешь?

Я, наплевав на скромность перед его общительным нахальством, сказал:

– Да любую.

– Что, и сбацать?

– Здесь?

– А где ж! В Большом Театре и мы с Семеном песняры! – он кивнул на сразу же отзывчиво заржавшего водителя; Пашка, гад, тоже подхихикнул.

– Ну пожалуйста. Ария...

– Арию не надо. Ты что-нибудь попроще, нашенское. Мы, – Игнатич корпусным движением приобщил и низших спутников, – народ простой.

Я захлебнул пошире воздуха и грянул во всю глотку, на какую был способен:

– Черный во-рон!..

Водитель из машины сбоку обалдело вытаращился на нас, Семен даже на миг бросил руль, чтобы зажать уши; Пашка их зажал сразу. Игнатич не поморщился. Лишь когда я смолк, не став их мучить большим одного куплета, протянул лапу Семену:

– Дай спичку. – Ковырнул ей в мясистом ухе и подвел одобрительно чиру: – Прохвост! Натуральный! Ладно, забацаете так же столыпина, будет вам и премия.

– Слышишь, – зауважал меня после Игнатичева “прохвоста” и Семен, – а я хотел спросить, сколько Кобзон за один концерт имеет? У нас мужики говорили, бабки только так гребет!..

Но мне нечем было утолить его довольно странный ассоциативный интерес, да и самого сейчас больше интересовали не эстрадные куши Кобзона. А сколько и на чем гребет наш мощный вождь, что так охотно расстилаются перед ним эти двое – в той стране, по которой он, написано во весь початок, и шагает как живой хозяин, не слуга всяких порочных прокуроров и чулков. Но встречный иск был, по какой-то необъяснимой очевидности, немыслим.

продолжение следует...
Категория: Литературный бильярд | Добавил: Администратор (12.01.2009)
Просмотров: 4241 | Рейтинг: 0.0/0 |

Покер онлайн

Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
 
 
Категории каталога
Техника бильярда [27]
Обучение, тренировки, психология в бильярде
Оборудование в бильярде [33]
Бильярдные столы, кии и аксессуары
Рассказы о бильярде [43]
Интересные рассказы о бильярде
Спортсмены в бильярде [50]
Интервью с игроками
Литературный бильярд [16]
Бильярд в литературе
Новости бильярда [1]
Новости из мира бильярда, анонсы и отсчёты турниров

Покер онлайн

Форма входа

Друзья сайта
Спортивный покер

Статистика
 

Copyright MyCorp © 2017