ГлавнаяРегистрацияВход Бильярд статьи Пятница, 18.08.2017, 00:23
  Статьи о бильярде Приветствую Вас Гость | RSS


ШКОЛА ПОКЕРА
Бесплатно на счёт $150

 
 
Русский бильярд » Статьи » Литературный бильярд



Про бильярд, любовь, низкие страсти и высокое искусство. Повесть часть3
Игнатич еще раньше довершил свой сон, заглянул с припухшим после столь же содержательного, как застолье, храпака лицом, попялился тупым акульим глазом на наш труд – и удалился на рыбалку, пригласив потом туда и нас.

Рыбалка эта была не на том пейзажистом водохранилище, а прямо на задах участка. Туда, как и к другим задам, был прорыт отвод от внутреннего озерка, напоминавшего осьминога с щупальцами и стяжавшего собой отдельные владенья Ковыряловки. Игнатич восседал на складном стульчике с японским раздвижным удильником, время от времени выдергивал из своей щупальцы карасика величиной с ладошку, сцеплял с крючка, бросал в ведерко у ног, насаживал нового червя, опять забрасывал. И все это почти не меняя позы, темпа, отчего вся ловля походила на какой-то механический перевод мелких невольников из одного, предварительного, заключения в другое, окончательное. Колбасный бог вручил и мне такую же уду и втравил меня, помимо воли, в состязание на счет. Пашка считал, и выходило опять, как на бильярде, не в мою пользу. Я, с пережору что ли, не испытывал никакого ловчего азарта к этим мелким жертвам своего обжорства, и потому на каждую мою приходилось по две более заядлого соперника. Пашка, напротив, радовался каждой удаче как маленький. Вытаскивал, засучив рукава, попавшихся из ведерка, сличал, заглядывал восторженным мучителем в их бедные глаза и рты:

– Игнатич, а че, они в мутной воде тоже видят?

– Они только в мутной и видят!

– Ишь, мухоморы!..

К вечеру клев стих, пришла хозяйка звать к столу, стала позади Игнатича, возложив с той же затрапезной негой на его монументальную плечистость свои раскормленные до филейного налива руки. И я почти физически ощутил в растопленном закатном свете дух нестерпимой благодати, исходивший от картинной пары. Хоть впрямь пиши картину “Кладовая счастья”: Игнатич, щупальце, уда, жена, райские кущи Ковыряловки... И если мне во всей этой пронзительной иконописи было чего-то жаль – то не своих проигрышей, не придурка Пашку, не даже наглой гекатомбы с общего колбасного стола в пользу одной филейной пары – а этих попусту отловленных карасиков в ведерке. Даже не знаю, почему; но до того, что когда мы тронулись к дому, я, рискуя показать смешную мягкотелость, предложил, стараясь понебрежней, выпустить их обратно в осминожье озеро. Но тут вдруг Пашка, не ловивший сам, явил невиданную жадность прихлебая:

– Че, эта, выпустить! Изжарить со сметаной, будет во!

Ведь только ж пузом маялся вместе со мной – и снова ему мало! Игнатич без всякого уже интереса к участи мельчайших братьев бросил:

– Ну скажи куме, пусть почистит. А то хай кошки жрут...

– Че кошки! Сам почищу!

И я по той же мягкотелости, толкнувшей на первоначальное заступничество, не решился спорить дальше.

После обеда и последующих расплатных мук мне, как отметавшейся в корчах роженице, уже казалось, что я в жизни больше не отважусь ни на что подобное. Но только сели за свежеснаряженный стол, да еще вмазали по рюмке – у меня снова потекли предательские слюнки. Вдобавок ноздри аж щипал запах от млевшего на углях подле дома шашлыка из осетрины. И я, хоть чувствуя, что делаю опять не то, себе во вред, решил жрать: будь что будет; может, таких изобилий для меня больше не наступит никогда.

Шоферы уже уехали, зато явилась наконец девчонка. Молча, ни на кого не глядя и возжигая этим снова авантюрную загадку, села, скушала кусочек осетра и выдвинулась из-за стола. Мать только заикнулась:

– Куда, доча? Посиди с отцом...

Но Игнатич неожиданно сурово для его властно-благодушной позы перебил:

– Не трогай. Пусть идет. – И дав дочке удалиться, уже чуть мягче пояснил: – Умолять, знаешь, только хуже.

Жена, покорно мужней правоте, не пряча наконец прорезавшейся сквозь все нечеловеческое счастье человечьей грусти, вздохнула – и сочла зачем-то нужным сказать мне:

– Скучно ей здесь. Ребята есть, не дружит... Школу в этом году кончила, а дальше что – не знаем. Учиться – ни в какую. Хотя все есть, на выбор, все возможности. Нет, я пойду работать! Чего хорошего? Отец всю жизнь работает – так для чего?

– Ладно, мать, не скули, и без институтов проживем. У нас эти сыкухи трутся образованные, а что толку?

– Ох, не знаю. Все-таки!.. С отцом вот на море собрались; может, хоть там развеселится, отдохнет. А то ну что ей здесь действительно: телевизор, книжка, ну в лес по ягоды сходить – а их и так вон полный огород, все киснет, девать некуда...

Грустную тему прервала кума со свежей порцией дымящейся шампурной осетрины, на которую сам радовался и глаз, и рот – и со своим неистощимым оптимизмом:

– Игнатич, оссыни! А поподжаристей!

– Ай да кума! Не кума, просто умница! Ну махни, махни еще рюмашку с нами!

Махнули еще все, и аппетит удвоился. Теперь разъелась с тихой страстью, словно чуть стыдящейся безумства поглощаемых объемов, и хозяйка. Пошла уписывать их и лосниться наравне с Игнатичем – словно здесь и была одна действительная, всеутешительная сласть, что властно вытесняла, как из атомарных связей, весь сорный элемент несовершенств, печали. Казалось, стоит еще чуть налечь – и падут все остальные пустяковые невзгоды, сама смерть не устоит и сдастся под агрессией такой насыщенной невероятно жизни!

Пашка на сей раз не только обожрался – и опился. Сидел, еле дыша, не шевелясь, уже не приемля ничего вовнутрь, боясь извергнуть принятое. У Игнатича к концу заблестел бисерной испариной и лоб, хозяйка тяжело приникла к нему, так и успокоилась. Неутомимую куму и то подрезало: едва уселась окончательно, чтоб отдохнуть за хлопотливый день хоть на свою “сыкундочку”, как заклевала носом. Уронит голову на грудь и тонко: “П-с-с...” – очки летят, дрыг головой, очки нацепит – и опять: “П-с-с…” – как тоненький кларнет в апофеозе, отчеркивающий ключевое торжество могучего финала... Игнатич наконец сыграл отбой, мы с Пашкой, как два куля, отволоклись в нашу комнату и пали в койки замертво.

Назавтра, после сонного провала, снова зарядился день – как ни казалось, что все возможное и невозможное уже произошло, стремиться больше некуда и незачем, оставшейся заботной мелочи не наскребалось на дальнейший ход вещей. Но только вышли на веранду – заново, как ни в чем не бывало, отсервированный стол, со всем безумным изобилием закусок, опять смешал все мысленные карты. Неужто повторение возможно? А кума уже голосила, утренним приветствием, со своей адской кухни:

– Сыкундочку! Сычас Игнатич выйдет, сядем!

Но я твердо решил больше не ввязываться в оргию, только попил чайку и, бросив Пашку, который, ясно – но неясно, в какие прорвы своего тщедушия? – остался лопать, ушел к работе. Но все-таки, опять меня заела мысль, что все это значит? Что хочет от меня Игнатич? Недаром же все эти ласки! Если вманить в какие-то свои аферы, как меня уже пытались в Академии: “Да ты не трусь, у тебя есть главное – честные глаза, а остальному выучим!” – и у него не выйдет ничего. Я шел на это все своей свободы ради и не продам ее ни за какие осетринные похлебки! Или уже потихоньку продаю? Ладно, как любил приговаривать Чума, вскрытие покажет. Надеюсь, убивать он меня не собирается, а на остальное чхать!

Днем мы всей кодлой, за исключением опять девчонки, пошли на щупальце купаться. Ее постоянное отсутствие, овеянное изначальной тайной, только подогревало исподволь воображение. Единственное, что между нами было – тот мимолетный, нераскрытый взгляд – обрастало всяческой фантазией; казалось, будет и еще что-то. Мы, как два играющих кия, должны столкнуться обязательно, а там – но это уже, как исход любой игры, удел непредсказуемого...

Игнатич не купался сам, лишь наблюдал и вел все действо:

– Кума! Ты хоть зайди по бабочку!

– Это, Игнатич, где ж?

– А вот тебе Пашка сейчас покажет!

– Ой, черт, не трогай, я сама!

Она жеманно болтала длинными, висячими в задрипанном купальнике грудями – сладкая малина Пашке, обожателю гнилья, к чему он, так и сяк крутясь, не знал, как подобраться: узость и мелкота канавки не давали вволю разгуляться. У хозяйки было нежное, почти съедобной белизны, тело. Она его стыдливо опростала от одежд – и сразу, как зашла в воду, поспешила окунуться, на что возбужденная событием волна сладострастно облизала губы берега. Они блаженствовали, барахтаясь в перегретой жиже; блаженно с берега, как с постамента, всю утеху созерцал Игнатич...

Я тоже окунулся наскоро и вылез. Меня во всем этом тешило нечто другое: я мысленно старался дописать волнующий портрет той, что здесь не было, за неимением прямой натуры – и так можно! – от противного. А было во всей щупальце, заполненной теперь вместо несчастных рыб их счастливыми жрецами, что-то впрямь противное. От чего даже хотелось внутренне отдернуться, как в суеверном страхе детской сказки: “Не пей, Иванушка, из копытца, козленочком станешь!”

Вечером к Игнатичу пришли гости: сосед по Ковыряловке с женой и отпрыском, прыщавым малым как раз в тех, вожделенных сапогах с рантом по мыску и в фирменном джинсовом костюме – роскошь окончательная! Еще они приволокли с собой полную сумку шампанского – с чего можно было заключить о принадлежности соседа к цеху винзаводчиков. Шампанское откупорили, но к несказанным завидущим мукам Пашки пить не стали, так и выдохлось: всем больше пришлась по вкусу Игнатичева экспортная водка с импортным ананасным соком.

По случаю гостей спустили и девчонку с ее верхотуры и усадили рядом с пацаном. И я, бесправный фантазер, невольно насторожился: как поведут себя по отношению друг к другу? Но они пока не вели себя никак, вело застолье старшинство – на извечную гражданскую тематику, лишь изощренную среди граждан Ковыряловки обилием их исключительных возможностей:

– Главное, – веско комментировал Игнатич, – для человека что: похавать правильно. Кусок вырезки, только натуральной, не из магазина – и будешь сыт всегда, и здоров, и никаких этих, – он сделал пренебрежительный жест в сторону столовых чуд, – деликатесов не надо.

– А в магазине, ты чего, Игнатич! Такая дрянь стала, оторви и брось! – жарко поддержала гостья, не беря в расчет, что сам сомнительный сторонник моноблюда больше других, возможно, и причастен к том становлению. – Я взяла, когда, на той неделе, говядину у нас, мои и есть не стали!

– Как можно! Человек что ест, то сам и есть! Надо, если уж для себя – так самое! Нельзя, чтоб аферисты пользовались, а люди нет.

– За что люблю Игнатича, – встрял и гость, – скажет, как нальет! – И хоть сама суть тех слов мне не была близка, невольно льстило поэтическое превосходство “нашего” Игнатича – вот это вечное коварство формы! – Ну, кто там, наливай!

Пашка, не успело это прозвучать, уже исполнил милую обузу и вопросительно занес бутылку над стопкой пацана.

– Ладно уж, плесни чуть, при родителях...

– Правильно! – Игнатич знал кругом ответ. – С ребятами не пей, лучше напейся дома, при отце, – по заблестевшим глазам отпрыска чувствовалось, что он как раз не что есть сил стремился к лучшему, – чем где-то там, на стороне позориться!

– Вот, слушай, дурень, что Игнатич говорит! Поедете на юг, чтоб как отца! И ты, Игнатич, если что, прям по затылку, не стесняйся.

Э, вот как тут уже все спето! Это я – дурак! И прыщ действительно, раскрепостясь с отеческой подачки, скоро пошел навешивать на ухо моей – ли? – затворнице какую-то лабуду. Я только расслышал: что-то на уроке химии – и несколько раз, сквозь давку его смеха: “пердячий газ”. Правда, она воротила или делала вид, что воротит ушко – но где ж ей отвертеться! Стерпится – и слюбится, и снюхается; не сразу ж, видимо, соспели в то филейное, что есть, и их мамаши! Но как ни смехотворно отражалась моя жалость по чужому караваю в Пашкиной тоске по откупоренным на выброс пузырям, – мне стало безрассудно жаль, что они все-таки уедут, спетой волей пап и мам, на этот юг и все не высказанное между нами так и останется невысказанным навсегда… Но тут весь ход игры, в которой я уже не чаял шанса, круто поломал Игнатич, оторвав мальца от его вонючих тем вопросом:

– А у тебя ж вроде была гитара?

– Три у него, – откликнулась чуткая материнским слухом винзаводчица. – Валяются, а путем ни на одной не может!

– А ну тащи, у нас тут есть артист. Сейчас будут песни!

Неожиданный заказ, сразу переместивший меня с периферии в центр внимания, прозвучал как новый вызов в какой-то странно шедшей между мной с Игнатичем игре. Гитара, поданная быстро – видно, участок винзаводчиков был рядом – оказалась хоть куда. Если владельцы Ковыряловки и в остальном так же блюли потребительский завет Игнатича, мало ж от них могло остаться аферистам! Но мне давался превосходный шанс побить хозяев поля их же снастью. Правда, я раньше никогда не применял свое умение как боевое, но зря что ли болтался в Академии, где говорили так: “В Одессе учатся сначала выигрывать, потом играть!”

Тогда я знал этих песен массу: и эстраду, и народные, и классику – но чтобы далеко не ходить, и начал с того, залетевшего еще дорогой “Ворона”. Как следует, со всеми переборами в басу – коронный номер! Народ и обалдел – как Пашка, когда я первый раз распелся перед ним. Глаза выпучил: “Ты че, как это?” – и не верил долго, что все честно, без какой-то обязательной для Академии поганки.

Но эти поскорей пришли в себя и стали требовать, как во всякой взгретой до лирического градуса компании невеж, такого, “что все знают” – горя оптом отличиться в том, в чем не способны в розницу. И хоть мне, под нажимом публики, пришлось исполнять не самый лучший свой репертуар, да еще в таком насильственном ансамбле, номер удавался: девчонка только и смотрела на меня! И сама помеха безголосых родичей, я чувствовал, лишь подливала мне симпатии в ее глазах; да это все тут и неважно. Главное: есть контакт, или контакта нет. Он был!

Но с набором градусов нажим крепчал, затребовали таких частушек, что той, ради которой я рвал глотку и струну, пришлось – и уже явно вопреки желанию! – покинуть сборище. Я подыгрывал похабщине, в которой самородная кума на круг опережала всех, а охмеленное воображение рвалось туда, ввысь, за непреодолимый потолок!.. Скоро кума, уже не слушая меня, пошла сама, с какой-то своей песней, в пляс, крутя руками над собой, как выкручивают лампочки. Прыщ заныл:
  
– Ну пап! Ну дай еще! Ну капельку!

Но тот, забыв про педагогию, травил в десятый раз один и тот же анекдот, копируя своим хмельным занудством отпрыска:

– Где у бабы аппендицит, Игнатич? Как войдешь – направо!

Я, улучив ненадобность в своих услугах, вышел покурить на воздух и вдруг застыл, завороженный сумасшедшей мыслью: а что если впрямь рвануть туда, наверх? Ну, даже не сейчас, а позже, когда все разбредутся и залягут. И здесь, посреди логова, нанести победу, которой потом можно будет мастерски гордиться среди академических сапожников всех рантов и времен! В какой именно она из верхних комнат, я не знал, но в пьяной голове невесть с чего засело диким путеводным лозунгом: “Как войдешь – направо!”

Когда я вернулся на веранду, Пашка уже выкручивал лампочки, под магнитофон, вместе с кумой – одной рукой, другой крутя ей грудь. Я перевел взгляд в сторону Игнатича – да так и вздрогнул: он, ни в одном глазу, смотрел прямой наводкой на меня и, голову на отсечение, читал насквозь весь мой охальный замысел.

Больше того! Когда гулянка наконец закончилась, полубесчувственного Пашку открутили от кумы, гостей спровадили и я, под Пашкин сап, прилег, дрожа, как лист, отвагой бешеного плана – за дверью раздались тяжелые шаги и командорская рука закрыла внешнюю задвижку. А я-то еще раньше думал: для чего она? Вот для чего! Я еще и не знал, что на свете есть такая Ковыряловка, Игнатич – а меня уже здесь ждали!

Но пробуждение мое на следующее утро было радостным. Ага, раз дело на задвижку, значит, и меня уже здесь побаиваются! Есть контакт!

Мы снова сели за тот чертов стол, но теперь и он оказался не так страшен, как сперва намалевался. Я больше не испытывал натужных мук соблазна и отказа: бесцельный жор просто приелся, надоел; естество, которому все же надо верить, само расставило все по местам.

А главное, уже просматривался и конец наших трудов. Все пыльное и муторное с чисткой и шлифовкой плоскостей было позади, оставалась самая искусная и приятная работа: положить свежее сукно, все собрать и выверить по струнке. Странная вещь: обычно я всегда пел что-то за работой, но здесь, от перегрузки брюха, что ли, целых два дня изменял своему обыкновению. Зато теперь, на финише, наверстывал этот пробел сполна.

Есть у композитора Доницетти такая замечательная и смешная опера “Любовный напиток”. Деревенский парень Неморино, молодец собой, но простофиля, влюбляется в первую гордячку и красотку на своем селе Адину. И от любви делается сам не свой, молчит как пень, морит девчонку скукой и продувает ее даром заезжему вояке-сердцееду. Но тут на горизонте появляется бродячий жулик Дулькамара, торгующий любовным напитком: стоит выпить флакон, и та, что ты хотел, твоя. Все зелье – самое обыкновенное вино, но Неморино такой лапоть, что с полной верой в чудо берет на свои последние и выпивает сразу два флакона. И чудо, к неописуемому изумлению самого прохвоста, происходит. Проклятую робость сдувает с Неморино без следа, малый видит, что он и впрямь красив, смышлен, речист – не полюбить нельзя! И это тотчас начинают видеть все, девчонки сыплются за ним гурьбой, Адина в трансе, и расфранченному вояке – отворот. А герою уже села мало, ноги тянут его на простор, выносят на берег озера, и тут он поет романс – знаменитый романс Неморино, обворожительней которого я в жизни не слыхал. Мир запрокинулся, как в озере, в его глазах, безумная вчерашняя тоска стала самым безумным счастьем; жизнь, как море, по колено! И он все это выпевает одним духом – да так, что очутившаяся по заботливой случайности поблизости Адина сражается в самое сердце, и он одним ударом получает все – заодно делая сногсшибательную рекламу ловкому прохвосту Дулькамаре.

Вот этот романс я и затянул между делом, сажая гвоздики в сукно. Сначала тихо, потом незаметно разошелся, даже бросил молоток; Пашка привык, не обращал уже внимания. Поворачиваю голову – и прямо напротив, на дорожке, вижу девчонку с распахнутыми шире Ковыряловки глазами, а в них – полный аншлаг! И тут со мной творится тоже чудо: я перестаю начисто видеть белый свет, а вижу другой, искусственный; матерчатый небесный свод со звездами, большой луной, нарисованное озеро, явно слышу пиццикато скрипок, вторящий мелодии гобой. Там есть в конце трудный пассаж, я его вообще не пел никогда, надо учить, а тут вдруг беру все как во сне, нота в ноту – и возвращаюсь, как через все поле, в тонику. Поворачиваюсь с дрожью в сердце к яви – и упираюсь взглядом, как вчера, в стоящего вместо девчонки посреди тропы Игнатича.

Я так струхнул, словно попался на невесть каком, достойном кары, преступлении – хотя и сам не понимая, в чем оно? Но на его загадочном лице была совсем не кара, а другое что-то. Он только подмигнул мне странным образом:

– Пой, пой! – и удалился.

Но фокус дьявольского преображения уже отбил у меня всякую охоту к этому. Под конец, когда стол, уже весь в сборе, засиял еще нетронутой, щемящей очи зеленью сукна, а мы с Пшкой дошивали лузы, Игнатич снова заглянул – полюбоваться. Пашка рассопелся так старательно, что нам в порядке поощрения было выслано прямо сюда по рюмке: веранда уже вступила в фазу ужина...

И вот последнее заметано, пылинки сдуты, я отослал Пашку с благовещеньем, сам начал прибираться. Игнатич явился один, принял труд быстро: все ж было на его наметанном и, судя по всему, оставшемся довольным глазу – и отсчитал прямо на сукно заветный куш.

– Это за работу, – сумма уже явно включала и обещанную премию, но главный сюрприз меня ждал впереди. – За остальное тоже надо отличить. Я вижу, ты парень хороший, натуральный, наш. Попел, потешил бедного колбасника. Я на юг еду, винца хорошего попить, на солнышке погреться, людям надо. Мать этого не любит – хай с кумой крыжовник щиплет. Айда с нами!..

Я только разинул рот, но Игнатич, похоже, был заранее готов и к этому:

– Я знаю, ты парень гордый, даром ничего не станешь брать. Считай, это между нами в долг, пока. Потом поднимешься, сочтемся. А кто нам не нужен – и отшить недолго, дело наше. В общем – смотри! Завтра поедем – скажешь. Ну, пошли...

Я еле выдавил: сейчас, дособеру вещички, – и он понятливо оставил меня с моими разыгравшимися бурей мыслями наедине. Так вот чего он хочет! Не честных моих глаз и рук, а всего, живьем, от гениталиев до глотки! Ну силен купец! И первой моей мыслью было даже, как ни странно, не хочу ли я того же – а как в противном случае чистосердечно отбрехаться? Экзаменами в ГИТИС – в которые я и сам еще и верил, и не верил? Но я сейчас же понял, что стоит только заикнуться – и буду их держать не в шитой страхами аудитории, а за винцом, под пальмой, в пляжных трусиках – а там, глядишь, и без. Поди хреново! Одни ее глаза, глазища, чего стоят! Дна нет – и там, и там! Отец – ворюга, ну так он же только, а не я! Ну, в крайнем случае его посадят – что маловероятней, чем перекуется Пашка или прокуроры перестанут взятки брать. Так неужели ж где-то здесь, под щупальцей или клубникой, не заложена такая ископаемая доля, что сама стремится стать моей! А где подъемы ввысь лежат иначе? В Академии? На сцене? Я с ужасом чувствовал, что логическая мышеловка захлопывается, вставить в захватывающие дух створки нечего. Честь? Но она – понятие обхожее. И любимый Доницетти не давал ответа. Там, в опере, которую я знал наизусть, есть место, вроде проходное: незадолго до того сумасшедшего, конец всему, романса на село приходит весть, что нищий Неморино стал наследником какого-то отдавшего на чужбине концы дядюшки-богатея. И Адина, идущая на озеро пасть под чарами его бельканто, уже в курсе! Пустяк вроде – но вот же для чего-то вложенный!

Мой путь в цикадных сумерках от беседки до дома словно сцепил воедино все: жизнь, сцену, окончательно смятенный выбор. На картинном небе высыпали звезды, отлилась дебелая луна; я чувствовал какой-то затаившийся где-то здесь, близко драматизм развязки, которой до осуществления недоставало одной мелочи, штриха! Я уже поставил ногу на ступень крыльца, в растерянности шаря взглядом, за безответностью внутри, во внешнем мраке. И тут-то – есть фортуна в мелочах! – наткнулся на спасительную мелочь, кончившую разом все мое порочное сомнение.

Это было то самое, забытое в пылу обжорства у крыльца ведерко с выловленными мной с Игнатичем и сгубленными Пашкиной жадностью карасиками. Сам он их, конечно же, не вычистил, а попросить куму, хапая ее за отспелые грудя, не удосужился. Так они и стухли и, плавая теперь в отсвете с веранды вверх животами, уже шибали в нос легкой вонью. И черт знает, что они, узники своей напрасной жизни и напрасной смерти, перевернули во мне – что в нас переворачивает всего одна, неисчислимая никаким алгебраизмом нота в музыке? Но пленительное всего миг назад в соблазне сделалось для меня, как в вещей выдумке про оборотня, отвратительным. И в ту же секунду, с точностью случайного, такт в такт, явления Адины к озеру – раздался за поселком звук разгона местной электрички. И я уже наверняка знал не только суть, и форму моего ответа.

За столом на веранде опять галдел вчерашний сбор. Моя Адина, с которой я без малого не обручился, так, кстати, и не перемолвясь с ней ни словом, была тоже здесь. Но взгляд ее озерных глаз больше не прятался и без слов сказал мне все, что мог сказать – увы! Я сел рядом с Пашкой, выждал чуть и тихо сообщил ему:

– Я сейчас уеду. Электричкой. Только молчи.

– Ты че? Пожрем! Завтра свезут, прям в Академию. Че Игнатич скажет?

– Что скажет, то и скажет. Отбрешись.

Он уже был косой, не было и речи, чтоб его сейчас тащить с собой – как и мне таить до завтра свой ответ. Даже не из боязни изменить его или объявить; а так, если уж действовать – интрижней вдруг и на ночь глядя.

Я посидел еще, затем, демонстративно достав курево, вышел из-за стола. Только одни глаза следили за моим маневром, и я, встретившись с ними, сделал, для чего-то сочтя нужным это сделать, незаметный больше никому прощальный знак рукой.

На взятие вещей из бильярдной ушла минута, я погасил там свет и с легкой, сладко жмущей сердце грустью двинул к выходу из честью побежденного капкана. И вдруг, уже на траверзе освободительной калитки, услышал за спиной шаги. Обернулся – от заднего крыльца дома ко мне бежала девчонка. Я и не ожидал, что мой успех зайдет так далеко – и застрял, как непрожеванное волокно, в зубах дорожки. Она остановилась в шаге от меня:

– Вы уезжаете?

– Да, надо...

– Возьмите меня с собой.

Мне показалось, я не то ослышался, не то не понял:

– Куда?

– Куда угодно! Только отсюда!

Тут только до меня доехал колоссальный смысл ее признания. Вот это дернул я – и чем, чистым искусством! – лютого туза! Как получить?! Но не успел я в смеси ликованья и отчаянья, что оторвал добычу шире, чем мог проглотить, сложить ответ – как за ее спиной, на отдалении тропы, увидел в сумрачных доспехах ночи грозную фигуру самого Игнатича. Пашка, гад, продал, – успело только пронестись в моем сознании, прежде чем оно совсем удрало в пятки.

Она все тоже тотчас поняла по мне, и огромные глаза в картинной тьме, под россыпью всех звезд, отсыпались такой тощищей, что бывает только в жалостных индийских фильмах – вот, знать, за что их так любит наш народ! Но я, увы, был не Радж Капур и даже не родной актер Баталов, чтобы побеждать картинную судьбу. Меня хватило лишь сообразить, что единственное, что я могу сейчас унести со своей победы – это ноги. Я развернулся и рванул во весь опор через калитку, через всю пустынную, ни шавки, Ковыряловку, через какие-то окрестные поля – туда, где запевала песню нового пути и дали электричка...

А дальше все сложилось так. Порвав вконец и с Академией, и с Пашкой, я, ухватив какой-то дух уверенности в том побеге, налег на подготовку к экзаменам, сдал их – и благодарен до сих пор судьбе за все, что она со мной сыграла для такого поворота. Правда, что до девчонки – какое-то время потом меня не отпускало чувство нерасплаченного долга, словно я нажил свою судьбу ценой ее невольного предательства и обмана.

Но что, действительно, могло бы между нами быть? Смешно вообразить, чтоб пара даже самых вдохновенных нот смогла бы что-то глубоко перековырять в родовой империи Игнатича. Но порой, когда я выхожу на сцену, причем неважно, у нас, или в других, процветающих краях, и игра идет – я чувствую, наводится такая связь, что все, чему, казалось, уже нет возврата и отдачи, возвращается. Я словно вижу тогда где-то по центру зала эти бездонные глаза и помогаю им, как не смог в тот звездный час, уйти, как за калитку Ковыряловки, из закольцованной земной тоски. Не я один, конечно; весь наш коллектив. И пусть мы не поем зазря и маемся своими язвами, пусть эликсир прохвоста Дулькамары – лишь обычное вино, – но чудо следует, любовному питью – расхват. И потому, я думаю, мы пользуемся нашим спросом правильно.
 
Александр Росляков
Категория: Литературный бильярд | Добавил: Администратор (12.01.2009)
Просмотров: 3141 | Рейтинг: 5.0/1 |

Покер онлайн

Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
 
 
Категории каталога
Техника бильярда [27]
Обучение, тренировки, психология в бильярде
Оборудование в бильярде [33]
Бильярдные столы, кии и аксессуары
Рассказы о бильярде [43]
Интересные рассказы о бильярде
Спортсмены в бильярде [50]
Интервью с игроками
Литературный бильярд [16]
Бильярд в литературе
Новости бильярда [1]
Новости из мира бильярда, анонсы и отсчёты турниров

Покер онлайн

Форма входа

Друзья сайта
Спортивный покер

Статистика
 

Copyright MyCorp © 2017